Он был недоволен собой. Его мучил стыд. Иногда он смыкал веки с твердым намерением погрузиться в сон, но почти тотчас к нему возвращалось властное, непреодолимое желание слушать, как и накануне.

Сколько же было на часах вчера, когда мужчина вернулся домой? Он даже не знает этого. Не осмелился зажечь свет, чтобы взглянуть на будильник. В ту ночь он внезапно проснулся, разбуженный шорохами, голосами, смехом – ну и всем остальным.

Как бы там ни было, он больше часа простоял, прижавшись ухом к стене, чтобы лучше слышать; и когда все смолкло, он был уже несколько другим человеком.

Доказательство тому – вот он, любитель поспать, сейчас заставляет себя бодрствовать, чтобы снова послушать. Происходит ли это у них каждую ночь? Являются ли его соседи мужем и женой? Или это всего лишь свидание, повторяющееся от случая к случаю?

Ни ее, ни его он не видел. Ему практически было ничего не известно о жильцах этого дома, он даже не знал, сколько их всего. На каждом из восьми этажей было как минимум две квартиры. Даже больше, поскольку на рекламном щите указывались пяти", четырех-, трехкомнатные квартиры, не считая однокомнатных.

Это был не один такой дом. По меньшей мере двадцать похожих одно на другое зданий образовывали геометрические фигуры, и перед каждым одинаковые по количеству квадратных метров лужайки, одинаковые только что высаженные деревья.

Он не сожалел о своем решении. Впрочем, они приняли его вместе с Бланш. В течение почти двух лет он читал в газетах рекламу новых районов, которые, как грибы после дождя, вырастали вокруг Парижа.

– Не боишься, что мы будем чувствовать себя несколько потерянными?

Бланш никогда не высказывала категоричных суждений. Возражение она могла выдвинуть разве что в форме вопроса. Он был мужчина, муж, глава семьи.

Ален, тот буквально взбунтовался: